Короткие юмористические рассказы для пожилых детей, не равнодушных к музыке
Рок Восточной ЕвропыПроект Андрея Гаевского

Короткие юмористические рассказы для пожилых детей, не равнодушных к музыке

Опять провалили!

Посвящается бесстрашным и отважным покорителям бюджетных средств.

Сидя в ложе для VIP-персон, Дмитрий Анатольевич нервничал. После провала на Олимпиаде в 2010-м году, оставалось только надеяться на прогрессив-рок. Он вытер пот со лба; сейчас на Зимней олимпиаде в Сочи выдалась довольно теплая погода: 25 градусов выше нуля. Более пяти миллиардов долларов было выделено из стратегического резервного фонда страны на поддержание отечественного прогрессив-рока; были открыты сотни кружков арт-рока для младших классов и факультативные предметы для старшеклассников и студентов. Теперь тысячи учеников ездили не на математические олимпиады, а на конкурсы лучшего соло на органе имени Кийта Эмерсона и лучшего соло на флейте имени Яна Андерсона. И теперь он сидел и ждал выхода самой прогрессивной группы страны, а может, и мира?! Как же мучительно долго тянулись минуты. Дмитрий Анатольевич осмотрел себя: ради достижения цели ему пришлось сменить свой дорогой фрак на костюм фабрики «Большевичка», который ему не нравился. Из кармана пиджака он вынул два японских ремастера. Это были «Point Of Know Return» Kansas и дебютный альбом Gentle Giant. Из другого кармана торчал свернутый трубочкой свежий номер журнала «InRock». Дмитрий Анатольевич любовно обвел ногтем японские иероглифы. Особенно ему нравился последний: смешные человечки на руке гиганта его успокаивали и настраивали на позитивный музыкальный лад; ему казалось, они приносят удачу. Правда, один раз они все-таки подвели его, когда он пошел на концерт Стаса Михайлова, но это было давно, и больше концерты российских поп-звезд он не посещал.

Дмитрий Анатольевич оглянулся: за ним сидели три брата-гитариста: Хилледж, Хоу и Хэккет по фамилии Стив. Двое из них о чем-то спокойно беседовали. Дмитрий Анатольевич прислушался:

— Послушай, Хилледж, — сказал Хоу, — Когда я включил твой «Rainbow Dome Musick» я чуть не поперхнулся пивом. Что за чертовщина, подумал я... Неужели звукорежиссер был настолько пьян, что забыл поставить на паузу? Да еще эта нелепая ошибка в слове «мusick»...

— А я, когда услышал альбом Asia, чуть в обморок не упал. И эта пакость нынче прогрессив-роком зовется? — поддел его Хилледж.

Только старший из Стивов — Хэккет — горделиво молчал; он знал, что ему стыдится нечего, ведь он ушел из Genesis еще до того, как они запопсели... Да и за соло-карьеру ему не было стыдно.

Следуя своей привычке все делать основательно, Дмитрий Анатольевич оглянулся налево. Он заметил сверлящий взгляд Питера Хэммилла, в глазах которого стоял лишь один вызов: «Смотри, не подкачай!» Дмитрий Анатольевич смущенно отвернулся.

Дмитрий Анатольевич вспоминал: «Ну почему Он?! Почему Он должен был пойти на концерт Маккартни в мае 2003-го года, а не я? Почему я был вынужден сидеть в душный майский вечер в кабинете и читать скучные бумажки, а не Он? Ведь у меня дома все альбомы битлов, а у Него только один — «Greatest Hits»... Это я был должен пойти, я... Комбат, батяня комбат, — продолжал ДАМ, — что это за песня: ни мелодии, ни ритма... Ну и вкус у Него... Смоооооооук он зэ уооооотер — это другое дело, — подумал, ДАМ, — Ах, Яшка, ай да сукин сын!» Ход его мыслей прервал звук из динамиков, отдаленно напоминающий музыку: «...Попробуй уууу, Попробуй джага-джага, Попробуй уауыэ, Мне это надо, надо, Опять мне кажется, что кружится моя голова, Мой мармеладный, я не права...» Взгляд Дмитрия Анатольевича метнулся на сцену, но там все было по-прежнему: рабочие топтали паркет и завершали приготовления. «Ух, — вырвалось у ДАМа, — это всего лишь предконцертная фонограмма. Хорошенькое начало!..» Дмитрий Анатольевич недобро посмотрел на министра прогрессивного рока Мутко, но тот лишь отшутился: проверяют, мол, технику.

Наконец, все приготовления были закончены, и на сцену вышла группа сноубордистов, полностью экипированная на лыжах, в перчатках и масках, но и с гитарами наперевес. «Эх, как здорово придумали, — подумал Дмитрий Анатольевич, — могут же, когда не хотят!»

— А чего они не поют? — спросил ДАМ Мутко.

— Так это... Они же в масках, петь не могут, — ответил Мутко.

— А чего они не играют? — допытывался ДАМ.

— Ну так... руки же в перчатках! — парировал Мутко.

Дмитрий Анатольевич недобро посмотрел на министра прогрессивного рока. Бывшего министра.

Они сражались за...

Шел 1982 год... Второй год борьбы с попсой. Комполка Эрик Флетчер Уотерс сидел в своем блиндаже и доедал жиденькую кашу. Периодически его хилую землянку сотрясали взрывы, так что похлебка подпрыгивала на столе и норовила перевернуться. Но гораздо сильнее его докучали звонки сыночка Роджера со своими нудными песнями. И вот опять: не прошло и двух минут, как зазвонил телефон.

— Папочка, а, папочка, — прогнусавил голосок, — я сочинил новую песню. Вот, послушай: «Он пошел на войну бить врагов, Он дрался как лев, но его одолели враги, Он погиб как герой...» Ну как, нравится?

— Очень, мой милый. Но, сынок, не забывай: это секретная телефонная линия для связи с Маргарет Тэтчер. Я не могу с тобой долго говорить.

Всю ночь Эрику Флетчеру Уотерсу снились кошмары войны. Ему мерещились люди; стены, которые разъединяют людей; дети, оставшиеся без отцов; рабочие, которых эксплуатируют капиталисты для строительства стен; какой-то прораб-армянин, кричавший о срывах поставок кирпичей для стен. Эрик Флерчер Уотерс проснулся в холодном поту, после того, как во сне разгромил стену в спальню к молодоженам... Лишь взглянув мельком на строгий портрет Эрнеста Хэмингуэя, он пришел в себя.

Утром старый вояка вышел из блиндажа, чтобы проверить обстановку и боевой дух солдат. В траншеях царил форменный бардак. Дэвид Гилмор варил картошку в котелке, который служил ему еще и каской, и вытирал пальцы о подолы дырявой шинели. В свой полный рост шатался Стив Хэккетт, оглушенный поп-музыкой с другой стороны фронта. Ян Андерсон в форме аквалангиста вглядывался в противника, который ликовал. Там, за стеклами его окуляров, панки демонстративно жгли пластинку «Палаш и зверь», а какой-то человек стоял с транспарантом, где написано количество проданных копий последнего альбома Jethro Tull и предложение сдаться. Андерсон сполз на дно траншея и загрустил. Кейт Буш в форме полевой медсестры делала перевязку Питеру Гэбриэлу и мурлыкала: «Don’t Give Up». Тут же к ней приставал Гилмор. Рядом с ними лежала слегка покуцанная собака Павлова (в новом составе) и поскуливала. Лишь Питер Хэммилл ничего не делал; точнее, он сидел в позе лотоса и медитировал. Между всеми ними семенил какой-то толстенький человечек в очках. Его звали директором EMI.

— Дэйв, мы ведь не первый год знакомы... — хнычет он, — Дай картошечки, ну дай!

— Отстань! — хлопнул Дэвид по руке ханыгу. — Ты уже съел свою порцию, проклятый капиталист!

— Дэйв, ну я есть хочу! Давай стадимся, а? Черт с ним, с прог-роком, кушать же нечего!

— Ничего, скинешь жирок, наел вот пузо на наших пластинках. Пора худеть! Времена нынче не те...

Вдруг в траншеи попал боевой снаряд противника. То была пластинка «Океаны фантазий» группы Boney M. «Ложись! — заорал вышедший из ступора Хэккетт, — закройте уши руками!». У одного лишь Яна Андерсона не выдержали нервы и с криком «плевал я на ваши тиражи» вскочил наверх, но тут же был сражен осколком винила «От стены» Майкла Джексона.

Уотерс поморщился. «Молчать! Смирррно! — прокричал он, — Что это за разговорчики в строю! Где ваш боевой дух! Рядовые Гилмор и Хэккетт — ко мне! Вам поручается доставить языка ко мне в блиндаж. Надо прояснить обстановку».

Вечером Уотерс-старший сидел и прочитывал боевые сводки Billboard. Написанное вызывало тревогу: отступление шло по всем фронтам. Из всех штатов США продолжал нести оборону лишь Kansas, да и то, неся огромные потери в боевом составе, да еще этот одинокий воин Сигизмунд Снопек Третий из пивного штата Милуоки... Неожиданно в проеме двери показалась лохматая шевелюра Хэккетта.

— Ну что, взяли?

— Взяяяли, — не без удовольствия ответил Хэккетт. — Вот он, гад!

Они втянули в сырое помещение лысенького господинчика, которого звали Фил Коллинз. «Ну что, попался, предатель?! — прокричал Хэккетт. Да я тебе сейчас врежу по черепу», — сказал он, замахиваясь своим фендером.

— Ухи не трожь, ухи! — простонал Коллинз.

— Отставить! — приказал Уотерс-старший. — Мне он еще понадобится.

Сцена допроса. Ночь

— Учти, — сказал Уотерс, раскуривая папиросу из пачки «Беломорканала», — не сознаешься, будешь иметь дело с ними (он указал пальцем на плакат с тяжеловесами Manowar). Фил Коллинз содрогнулся при виде костоломов с цепями, сделанными (как они утверждают) из настоящего, а не фальшивого металла.

— Я все скажу! — пролепетал Коллинз.

Уотерс внимательно записывал откровения предателя, часто неодобрительно качая головой. Честно говоря, ему и самому хотелось проломить Филу череп за альбом «Abacab», но долг перед солдатами был превыше всего.

— ...Так ты утверждаешь, что Asia и Yes готовят провокацию?

— Точно! Yes наняли новых доверчивых музыкантов и сейчас записывают новый альбом.

— Что ты мне сказки топографических океанов рассказываешь? У них же нет Уэйкмана и Хоу!

Внезапно завыла сирена, что означало: «Внимание, внимание! Началось наступление противника, всем укрыться в наушниках! Противник включил очередной поп-альбом в 10000-ваттных колонках! Всем укрыться в наушниках!».

Эрик Флетчер Уотерс крикнул: «Если я погибну, считайте меня коммунистом!» Однако его последние слова заглушила строчка «It was a heat of the moment...», прогремевшая из вражеских колонок.

Конфликт в одесском стиле

По мотивам рассказов И. Бабеля.

Вечеринка по случаю выпуска альбома «Кратковременная потеря рассудка» закончилась. Старый биндюжник Мендель Крик, кряхтя, опустился в кресло, обмахиваясь мухобойкой. Потом он вышел из студии и увидел кровати, целую громаду чертовых кроватей в гармыдере, из-за которых он горбился всю ночь. Таки ответственно заявляю: столько спальных гарнитур вы не видели со времен постельных забастовок Джона Леннона и юбилея тети Ханы, когда съехалась вся ее родня... Все эти кровати привез он прямо с пляжа на Эбби Роуд, и они не были пусты. Вот на этой храпел Мик Джаггер, называя во сне Мариэнн Фэйтфулл мамулечкой, а на той блондинка почесывала свои кудри. Блондинка перевернулась на спину, и оказалось, что это Роберт Плант. Из-под одеяла торчали ноги Пола Маккартни: одна была голая, а вторая — в ботинке. Ему снилось, что на переходе улицы к нему обратились: «Сэр, зачем вы снимаете туфли?». Маккартни ему ответил с легким еврейским акцентом: «Еж ты ж господи же ж боже ж мой же ж, не снимать же ж мине их на проезжей части?»

Студии были превращены в кухни. За солидными дубовыми дверями неистово билось пламя, в котором жарились, парились закоптелые тела, тучные лица и смачные подбородки под сладким соусом розоватого пота, обтекавшем эти горы человечьего мяса. Три кухарки, не считая посудомоек, готовили праздничный ужин для Дэвида Гилмора и его друзей.

Вам интересно будет узнать, что предшествовало вечеринке. Накануне на Эбби Роуд затесался молодой человек. Он спросил Дэвида Гилмора (настоящее имя Давид Абрамович Гилморович). Он отвел Дэвида Гилмора в сторону.

— Слушайте, Дэвид, — сказал молодой человек, — я имею вам сказать пару слов. Меня послала тетя Хана с Пикадилли... В судебный участок вчера приехал новый судья, велела вам сказать тетя Хана...

— Я знал об этом позавчера, — ответил Дэвид Гилмор. — Дальше.

— Так вот, он собрал заседание и оказал участку речь. «Мы должны задушить Дэвида Гилмора и его босяков исками, — сказал он, — потому что там, где есть Гилмор, но нет Уотерса, там нет и „Пинк Флойд”».

— Новая метла чисто метет, — ответил Дэвид Гилмор. — Он хочет процесса.

Затем он ушел, этот молодой человек. За ним последовали человека три из дэвидовских друзей: Ник Мэйсон, Рик Райт и Боб Эзрин. Они сказали, что вернутся через полчаса. И они вернулись через полчаса. А вечером Гилмор собрал своих друзей на хазе и спросил:

— Ну и как вам это нравится?

— Мине сдается, что этот поц Уотерс испортил нам праздник, — сказал Ник Мэйсон.

— Однозначно, — вторил Нику Рик Райт.

— Пусть вас не волнует этих глупостей, — сказал Гилмор и показал письмо. Там было написано: «Мосье Уотерс (настоящее имя Рувим Пинхусович Ватерсон), откажитесь, прошу вас, от вашего искового заявления и притязаний на имя «Пинк Флойд». Если вы этого не сделаете, так вас ждет такое, что это не слыхано, и весь Лондон с Одессой будет о вас говорить. С почтением Дэвид Гилмор».

Однако все три письма остались без ответа, а судья готовился к процессу, красуясь в новой мантии перед зеркалом в своей приемной.

Но вот наступил праздник. Справа от Гилмора сидели его друзья: Ник Мэйсон, Рик Райт и Боб Эзрин; слева сидела Кейт Буш. Историю Кейт Буш (настоящее имя Кохава Моисеевна Бушман) следует знать, потому что это не простая история. Кейт и Дэвид познакомились на паровой электростанции Баттерси в 1977 году во время поисков надувной свиньи. Дэвид Гилмор со своими ассистентами облазил окрестные болота, гоняясь за резиновым животным, и вдруг увидел ее и обомлел: она грациозно спускалась по лестнице, кокетливо строя глазки, стуча каблучками — цок, цок, цок — и держа в руках блудную свинью, сладко пропела: «Мистер, это не вы потеряли?» Она подрабатывала на электростанции слесарем 3-го разряда... И тогда Дэвид понял: судьба подложила ему счастливую свинью. Свидания в комнате директора EMI, ночные загулы в студии, уроки пения, поездки в рестораны... Вскоре случилось непоправимое, а затем девять месяцев спустя появился на свет их первенец: альбом «Удар в поддых».

В это время во дворе появился тот самый молодой человек, который приходил давеча с предупреждениями от тети Ханы.

— Мосье Гилмор, — сказал он, — я имею вам сказать пару слов...

— Ну, говори, — ответил Дэвид, — ты всегда имеешь в запасе пару слов...

— Мосье Гилмор, — произнес неизвестный молодой человек и захихикал, — вы таки будете смеяться, но склад EMI горит, как свечка со всем тиражом «Radio K.A.O.S.»...

Гости онемели. Гилмор хитро подмигнул и сказал: «Кушайте, не отвлекайтесь, кушайте...». Пол Маккартни вышел изо стола и пустился отплясывать «Хаву нагилу», припевая «все, больше не будет одиноких ночей...», почему-то поглядывая на Кейт Буш... Мик Джаггер, родоначальник белого ритм-н-блюза, вложив два пальца в рот, свистнул так пронзительно, что его соседи покачнулись.

— Миша, вы не на сцене, — заметил Джаггеру Дэвид, — холоднокровней, Миша...

Дэвид с двумя своими подручными пошел смотреть пожар. Склад исправно пылал с четырех сторон. Управляющие EMI, тряся задами, бегали по задымленным лестницам и выкидывали из окон коробки с винилом. Пожарные были исполнены рвения, но в ближайшем кране не оказалось воды. Из дымящейся коробки неспеша выкатился виниловый диск «Radio K.A.O.S.» и упал у ног Дэвида Гилмора.

— Доброго здоровьичка, ваше высокоблагородие, — сказал он сочувственно директору EMI, жевавшему свои усы, — Что вы скажете на это несчастье? Это же кошмар...

Он уставился на горящее здание, покачал головой и почмокал губами:

— Ай-ай-ай...

А когда Дэвид вернулся домой — во дворе потухали уже фонарики и на небе занималась заря. Ветераны рок-н-ролла храпели, опустив свои изношенные тела на скрепящие каркасы кроватей. Одна только Кейт Буш не собиралась спать. Обеими руками она подталкивала оробевшего Гилмора к дверям их спально-репетиционной комнаты — к новым музыкальным свершениям.

Подарок для генсека, или гастроли поневоле

Министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке по привычке монотонно читал доклад на заседании Политбюро СЕПГ: «За истекший период из страны сбежало 8 человек. Муж и жена прорыли туннель в ФРГ прямо из своей спальни. Группа парашютистов из пяти человек успешно выполнила приземление... в Западном Берлине. Бывший (теперь уже) гражданин ГДР перепрыгнул Стену из окна своей квартиры». На этом Мильке сделал паузу, покашлял и продолжал: «Во время прыжка он зацепился трусами за флагшток. Изделие нижнего белья осталось висеть на флагштоке, позоря государственную честь до приезда полиции. Однако им снять его не удалось – это сделали пожарные при помощи раздвижной лестницы...»

Все это время Эрих Хонеккер барабанил пальцами по столу, а затем встал и подошел к окну. Рабочие водружали здоровенные плакаты с изображениями членов политбюро на постаменты. «Кривовато повесили», — проговорил он еле слышно, пялясь на портрет генерального секретаря СЕПГ, то есть себя, но остальные «портреты» услышали и замолкли. Годы, проведенные на верхних этажах власти, научили их прислушиваться к малейшим шорохам, вздохам и всхлипам со стороны первого лица. А партайгеноссе сейчас занимали отнюдь не мысли об изделиях текстильной промышленности, развешенных по домам социалистической ГДР. Гораздо сильнее его мучил вопрос: Что подарить дорогому Леониду Ильичу на его 70-летие?

— Вот что, товарищи... Грядет великий юбилей вождя всего прогрессивного человечества — Леонида Ильича Брежнева. Надо сделать подарок от души. Какие у вас предложения?

На минуту головы борцов за мир во всем мире понуро повисли в полной тишине.

«Трабант!» — наконец пропищал некто с дальнего угла стола. Товарищ Хонеккер представил себе «Трабант» в гараже у Брежнева рядом с двумя «Кадиллаками» и «Линкольном» от Никсона. Не говоря уже о двух «Мерседесах» от Вилли Брандта. В общем, сравнение было явно не в пользу «Трабанта». «Шоб ты ездил на нем всю жизнь! — подумал Хонеккер, при этом строго посмотрев на советчика. — Товарищи, какие еще будут предложения?» Привыкшим отчитываться по бумажкам и жить по уставу строителей коммунизма «портретам» такой полет фантазии оказался не по силам. Кто-то промямлил:

— Звезду героя ГДР.

— Хорошо, но мало, — ответил Эрих Хонеккер.

После того, как старики стали расходиться, Эрих Хонеккер интонацией Леонида Броневого сказал товарищу Мильке: «А вас я попрошу остаться».

— Послушай, Эрих, — проговорил Хонеккер, дружески обняв Мильке, — есть тут одна идейка... Кстати, ты любишь «Пудис»? Ну-ну, не стесняйся, я их сам обожаю. Дело в том, что Леонид Ильич — большой фанат хард-рока. Не делай такие глаза, будто сборная ГДР по футболу обыграла Бразилию. Я тебе скажу по секрету: мне звонил Юрий Андропов и умолял помочь достать группу «Блэк Саббат» на юбилейный вечер, посвященный 70-летию Леонида Ильича. До поздней ночи он проплакался мне, что, мол, житья нет от нашего бровеносца. Все ему мало: «Дип Пепл», «Крим», «Гранд Фанк», а теперь подавайте, видите ли, «Блэк Саббат», да еще и «живьем». «Где ж я ему их достану?» — закончил арию «Плач Ярославны» тов. Андропов. Поэтому, дорогой товарищ Мильке, я поручаю вам операцию: активизируйте вашу агентуру в Западном Берлине во время гастролей «Блэк Саббат», организуйте похищение и передайте нашим коллегам из КГБ.

Невеселые мысли крутились в голове у тов. Мильке по дороге в штаб Министерства госбезопасности. Он вспомнил, как смотрел на закрытом показе в родном МГБ советский кинофильм под названием «Коммунист», в котором герой Урбанского отчаянно искал гвозди (для молодого поколения напомню трагическую развязку: гвоздей не оказалось даже у Ленина, а сам герой был убит лесозаготовочной мафией). Так и «чувство глубокого удовлетворения» Леонида Ильича от концерта «Блэк Саббат» могло обойтись очень дорого как для самого Мильке, так и для всех восточногерманских чекистов.

Руководил операцией похищения под кодовым названием «Темно-лиловый шабаш» лично товарищ Маркус Вольф, а непосредственно похищением — четверо агентов штази. Двое граждан ФРГ негласно сотрудничали с Органами ГДР и в данный момент сидели в салоне гастрольного автобуса «Фольксваген», припаркованного недалеко от Бранденбургских ворот, где, собственно, и проходил концерт. До конца выступления оставалось еще около двух часов. По звукам, доносившимся с трибун и сцены, они поняли: публику «разогревала» джаз-рок-группа «Краан».

— Послушай, Ганс, что ты подаришь своей Марте на деньги за операцию? — спросил сидящий за рулем.

— Не знаю, Клаус... может быть турпоездку в Ульяновск по святым местам Вождя. В программе поездки: рационализм в деле управления крепостными деревнями по методу потомственного дворянина Ульянова-Ленина, а также Хор мальчиков-кастратов им. Дзержинского в клубе им. Крупской. А потом махнем в Болгарию.

— Хорошая идея. Ну а я куплю своей Маркса в золотом переплете.

Двое других сотрудников штази сидели у самой сцены с буденновской выправкой в строгих костюмах и потягивали кока-колу. С удовольствием бы они выпили «Слезу комсомолки», то этот коктейль в ФРГ популярен не был. Двое товарищей сильно выделялись на фоне бесноватой толпы молодых волосатых хиппи. Один из хиппарей приставал к штазистам, предлагая закурить «косячок», но идеологическая выправка была гораздо сильнее «буденновской». «Не поддаваться на провокации! — как учил старый чекист в академии, — упаси вас Маркс от соблазнов капитализма: женщин, рок-музыки и женщин в рок-музыке!». Ну вот, отгремели последние аккорды, и на сцену вышли хедлайнеры — группа «Блэк Саббат». Ой, что тут началось! Толпа загудела, засвистела и стала подрывать без того пошатнувшуюся было идеологическую платформу товарищей в штатском. Изнемогая от желания тут же пуститься в пляс с остальными, да хотя бы с тем же хиппи, что приставал с «косячком», они сидели и нарочито равнодушно взирали на Оззи Озборна, Айомми и др. музыкантов. Ууух! В середине композиции «Symptom Of The Universe» один гэбист не выдержал и заплакал.

— Что с тобой, Искремас?

— Ничего... Просто эти риффы мне напоминает о железной дороге под Лейпцигом, где я жил в детстве.

Но вот выступление завершилось, и переодетые чекисты препроводили Оззи Озборна, Тони Айомми, Гизера Батлера и Билла Уарда в гастрольный автобус, в котором уже сидели знакомые нам Ганс и Клаус. Если бы Оззи сотоварищи не выпили столько в своей гримерке, то наверняка заметили бы двух связанных водителей, стонавших в чулане. Ох, если бы они столько не выпили, то наверняка бы удивились машущему вдогонку пограничнику и аллее 30-летия ФРГ, плавно переходящей в проспект Вальтера Ульбрихта...

Итак, дело сделано. Мы не будем подробно углубляться в то, что именно снилось Оззи Озборну по дороге в Советский Союз. Отметим лишь, что в одном из снов Оззи пришел исповедаться в церковь:

— Грешен я, святой отец, пью, курю, нюхаю всякую дрянь...

— Отпускаю тебе все грехи твои, сын мой, ибо грешен я еще больше, — хихикает ему в ответ пастор за ширмой.

Оззи Озборн срывает ширму и видит Фрэнка Заппу.

— Да я тебя сейчас! — хватает за грудки Фрэнка, но через мгновение в руках Оззи остается лишь пустая ряса.

По приезде в Москву, чекисты сразу повезли бесчувственные тела рок-кумиров поколения в местечко под названием Барвиха. Там как раз собиралось все прогрессивное человечество, чтобы отметить юбилей выдающегося деятеля коммунистического движения ЛИБа. Гости занимали себя чем придется. Ясир Арафат, Индира Ганди и Фидель Кастро перекидывались в картишки. Вдруг на хлипкую ручонку Арафата опустилась тяжелая пятерня Индиры Ганди: «Что ж ты, сукин сын, мухлюешь?!» Наших музыкантов оставили в камере, простите, изоляторе предюбилейного содержания. Там же ожидали и другие крепостные артисты, среди которых вы без труда бы узнали Николая Сличенко, Елену Образцову, Софию Ротару и Иосифа Кобзона.

— Где мы? — начали приходить в себя «саббатовцы».

— У Монте-Карло! — засмеялся Николай Сличенко, — Яки гарни хлопцы... Звидки вы прыйихали? Як вас звати?

— Вони не разумиють, що ти кажеш. Вони начебто з Англии, — ответила ему София Ротару, вся в шелухе от семечек.

Подготовка к празднованию шла полным ходом. Все были заняты своими делами: по залу шмыгали официанточки в белых блузочках и гремели музейной посудой, на кухне варились омары и прочие экзотические блюда, а КГБ осматривал все вокруг, мол, не прислала ли подлая израильская военщина подарочек, как говорится, в тротиловом эквиваленте... Министр культуры СССР Фурцева шла по коридору и кричала на своего заместителя: «...Да вы с ума сошли... Кого вы привезли?» И вот, мощный засов на дверях щелкнул, и в комнату к артистам ввалилась самая культурная баба СССР.

— Вы кто такие? — спрашивает она резко, приглядываясь к кресту на теле Айомми, — Из Ватикана, штоль?

В проеме двери показался полковник КГБ.

— Они, — начал было он, нашептывая — они из Англии по просьбе самого юбиляра!

— Да? А отвечать за репертуар кто потом будет? Они — в Англию, а я — заведующей сельского клуба?! Эй ты! Как тебя там... — спрашивает она Оззи, — напой-ка что-нибудь!

Оззи Озборн спел пару строчек «Seventh night the unicorn is waiting in the skies, A symptom of the universe, a love that never dies».

— Да вы что? Репертуар надо поменять, кресты снять, — продолжила Фурцева уже спокойнее, по-матерински, — Кроме того, желательно постричься и вступить в комсомол. Тогда из вас получится образцовая советская рок-группа. Но главное, сменить репертуар... Как насчет «Песни о Павлике Морозове», «Идет Ильич планетой голубой» и др. классики? В общем, товарищи, поработайте с ними немного и быстро готовьте к выступлению.

Но вот все приготовления завершились. Публика расселась за столы и, не обращая внимания на этикет, тут же принялась за борщичок и жаркое. Пока на сцену поочередно взбирались прихлебатели и произносили длинные, никому не интересные здравницы в честь новорожденного, бездонные желудки партийцев требовали еще: скромный закусон из черной икорки, омаров и устриц под водочку и вино 100-летней давности. Последнее привезено из стратегических запасов крымских вин.

Леонид Ильич сидел в гуще своих помощников и одобрительно икал. Тем временем марафон хвалебных спичей плавно перерос в песенный гала-концерт. На сцене гремели русские, цыганские, революционные песни, но особенно Брежнева тронули украинские в исп. Николая Сличенко, в факте чего несомненно угадывалась днепропетровская юность вождя. Из-под лохматых век невольно выкатилась слеза. «Боль моя, ты покинь меня...» — простонал Кобзон в такт душевному настрою Брежнева и уступил место у микрофона конферансье.

«Минуточку внимания! Дорогие товарищи, мы все знаем, как любит наш дорогой Леонид Ильич британский хард-рок, поэтому к нам в гости прибыли талантливые музыканты с Туманного Альбиона — «Блэк Саббат», чтобы лично поздравить юбиляра. Встречайте! Вот они!»

Нервным, просьба, дальше не читать. На сцену вышли Оззи Озборн, Тони Айомми, Гизер Батлер и Билл Уард в красных галстучках и белых сорочках. Вместо гитары в руках Айомми была балалайка. Он начал извлекать знакомые аккорды песни «Paranoid», а Оззи лихорадочно подхватывал «пионерским» фальцетом:

«Finished with my woman 'cause she couldn't help me with my mind,
People think I'm insane because I am frowning all the time».

Потом говорили, что «Мелодия» хотела даже издать диск-гигант с песнями коллектива по заявкам, разумеется, доярок и оленеводов со всей страны, но ее руководству вовремя дали по рукам. И это правильно, ибо генсеки порой ошибаются, партия — никогда.

Междупланетный арт-роковый конгресс

По мотивам произведений Ильфа и Петрова.

В полдень со стороны Учкудука, страны верблюдов и палящего солнца, к скалистым берегам подплыла ладья, в которой сидели Виталий Меньшиков и Олаф М. Бьернсен. Они вели просветительскую деятельность по всему миру, но в «тихую» гавань доменной зоны ru заходили лишь изредка. Понятно почему. Если и не побьют, так обругают матом. Вдалеке мерцали огни неоновой вывески «Русский рок». Родные пейзажи наполнялись звуками песни «...Встань, страх преодолей — Кто сказал, что страсть опасна, доброта смешна...» и кабацкой свистопляской. Прогрессор вздохнул: «М-да... Предстоит большая культурно-просветительская работа в массах». Вкуривши вдоволь дыма отечества и попутно вспоминая дружелюбные столичные приветствия вроде «Ваши документы!» и «Прописка московская?», миссионеры опустили на родную землю две пары босых ног. Прогмессор, судя по всему, маялся от морской болезни и покачивался на суше, словно Ной после потопа. Прогрессор крепко сжал Библию прогрессивного рока под ред. Фрэда Трэфтона и твердым шагом направился к первому встречному:

— А что, папаша, рок в вашей стране есть?

— Кому – рок, а кому — попса с блатняком.

— Больше вопросов не имею.

Через полчаса тучный норвежец Бьернсен ходил по городу и налепливал рукописные афиши.

«В помещении клуба «Русский рок» состоится лекция на тему: «ПЛОДОТВОРНАЯ ДЕБЮТНАЯ ИДЕЯ И СЕАНС ОДНОВРЕМЕННОЙ ИГРЫ НА РАЗНЫХ ИНСТРУМЕНТАХ» прогрессора В. Меньшикова. Все приходят со своими инструментами. Начало в 6 часов вечера. Администрация О.М. Бьернсен».

Вечером Виталий пошел на свидание со своим администратором.

— Я голодаю духовно, — сказал Бьернсен с сильным акцентом. — Здесь нечего послушать. Достать бы хоть один диск MUSEA... Меньшиков, смотрите, какая очередь стоит записываться на лекцию! Неминуемо побьют.

— Об этом не думайте. Когда будут бить, будете плакать, а пока что не задерживайтесь! Обо мне не беспокойтесь. Я сегодня в форме.

Прогрессор вошел в зал. Он чувствовал себя бодрым и твердо знал, что первые аккорды Eb–Em не грозят ему никакими осложнениями.

Виталий поклонился, протянул вперед руки, как бы отвергая не заслуженные им аплодисменты, и взошел на эстраду.

— Товарищи! — сказал он прекрасным голосом. Товарищи и братья по року, предмет моей лекции — плодотворная дебютная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи, — это «Tilt – Immagini Per Un Orecchio» группы Arti e Mestieri. Это был такой дебют, всем дебютам дебют. А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи, — это концептуальная задумка, облеченная в симфоническую форму. Даже с ничтожными инструментами можно овладеть всем жанром. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо...

Блондин в третьем ряду зарделся.

— А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

— Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно тренироваться в грам... то есть я хотел сказать — в гаммах.

Далее Меньшиков рассказал аудитории несколько поучительных историй, почерпнутых еще в отрочестве из журнала «Metal Hammer». Российские рокеры внимали Виталию с сыновней любовью. Виталия понесло. Он почувствовал прилив новых сил и прогрессивных идей.

— Вы не поверите, — говорил он, — как далеко двинулась прогрессивная мысль. Вы знаете, Рэй Уилсон дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно играть. Он один гастролирует под именем Genesis и стрижет «зелень» на пару с Берлинским симфоническим оркестром! Прогрессивный мир в беспокойстве.
Прогрессор перешел на местные темы.

— Почему в провинции нет никакой игры мысли? Например, вот ваш русский рок. Так он и называется: русский рок. Скучно, девушки! Почему бы вам, в самом деле, не заиграть его как-нибудь красиво, истинно по-прогрессивному. Это вовлекло бы в рок массу интеллектуалов. Сыграли бы вы, например, этносимфонический прогрессив-метал с элементами блатного шансона или Рока-в-оппозиции? Хорошо было бы! Звучно! Идея имела успех.

— И в самом деле, — сказали русские рокеры, — почему бы не заиграть прогрессивный джаз-рок типа Kraan или Brand X?

— Арт-рок! — кричал Виталий. — Арт-рок духовно обогащает страну! Россия станет центром всех прогрессивных жанров! Что вы раньше слышали о графстве Кентербери? Ничего! А теперь этот городишко знаменит только потому, что там играли Фил Миллер, Дэйв Стюарт, Хью Хоппер, Алан Гоуэн и Ричард Синклэйр. Поэтому я говорю: в России надо устроить международный прог-турнир.

— Как? — закричали все.

— Вполне реальная вещь, — скромно ответил Прогрессор, — мои личные связи и ваша самодеятельность — вот все необходимое и достаточное для организации международного прог-турнира. Приезд Питера Хэммила, Стива Хэккетта, Андерсона, Уэйкмана, Холдсуорта, Эмерсона, Латимера, Монкмэна обеспечен, не говоря уже о Йочко Шеффере и Майке Сэри. Кроме того, обеспечено и мое участие!

— Но деньги! — застонали рокеры. — Им же всем нужно деньги платить! Много тысяч денег! Где же их взять?

— Все учтено могучим ураганом, — сказал В. Меньшиков, — деньги дадут сборы.

— Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? У нас...

— Русские рокеры денег платить не будут! Они будут их по-лу-чать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких величайших прог-рокеров съедутся богатые меломаны всего мира. Во-первых, речной транспорт такого количества пассажиров поднять не сможет. Следовательно, РЖД построит новые вокзалы. Это — раз. Два — это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три — поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров: гостей нужно снабжать — овощи, фрукты, икра, шоколадные конфеты. Потемкинские деревни преобразятся, мужики побреются, бросят пить. Дворец, в котором будет происходить турнир, — четыре. Пять — постройка гаражей для гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это — в-шестых. Теперь относительно железнодорожных магистралей. Несомненно, таковые не будут обладать такой пропускной способностью, чтобы перевезти в Россию всех желающих. Отсюда вытекают новые аэропорты — регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все концы света, включая Лос-Анжелес и Мельбурн.

Ослепительные перспективы развернулись перед российскими рок-любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены хрущевских пятиэтажек рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец прогрессивного рока. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые музыканты и разучивали партитуры на инкрустированных малахитом инструментах...

Дворец разделили на пять уровней: Prog-Metal, Jazz-Fusion, Art-Rock, RIO и Fifth Element. Каждый из них был оборудован великолепной звукозап. аппаратурой, современными студиями с прекрасной акустикой. Кроме того, там же располагались музыкальные классы, где каждый мог научиться основам нотной грамоты. Новичков встречали дружелюбные лица проводников, которые предлагали помыться, побриться, обильно поесть, а по желанию и быстро «закодироваться» в медкабинете. На последнем этаже расположились новые штаб-квартиры MUSEA и Cuneiform Records, а их директора подали документы в ОВИР на получение гражданства РФ. По мраморным лестницам шмыгали возбужденные музыканты с демо-записями в руках. На лифтах подымались французы-зеухлофилы, академичные бельгийцы, веселые италопрогеры, в испанских шляпах латинские джаз-рокеры, мрачные краут-рокеры и прог-металлисты, приверженцы дхармы-рока из Индии в белых тюрбанах, бородатые англичане со своим деревенским прог-фолком... Историческую встречу братьев по прогу освещало «Французское телевидение», родом, почему-то, из США. Его операторы работали мастерски, размещая в одном кадре представителей сразу всех стилей. На первом этаже расставлены игральные автоматы. Особой популярностью пользовался автомат «Прог-сюита за пять минут!» Человек кидал монетку и дергал за рычажки, с помощью которых компьютер извлекал звуки инструментов. Через пять минут автомат икал и из лотка выкатывался блестящий диск с записью. Идиллистическую картинку не мог испортить очередной припадок Дэвида Аллена. Проворные санитары тотчас же вкололи ему успокоительное и увезли на носилках. Дворец венчала фигурка человечка с флейтой на одной ноге из чистого золота. В человечка был имплантирован сверхмощный радиопередатчик для связи с другими планетами. Из него полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Москвы в Магадан. А там, как знать, может быть, лет через восемь в России состоится первый в истории мироздания междупланетный арт-роковый конгресс!

И вдруг все окружающие застыли. Престарелый швейцар, одетый в костюм кирпичной раскраски, с радостью распахнул двери, и во дворец вошел Роджер Уотерс. К мастеру арт-рока с достоинством подошел одноглазый гитарист из Балашихи. Беседа двух светил, ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора астрономических наук Брайана Мэя и Дэвида Гилмора. Уотерс поморщился. Гилмору проворно подставили мраморную лестницу, и бодрый гитарист, сдувая с левого рукава пылинку, севшую на него во время полета над Силезией, упал в объятия одноглазого. Уотерс поморщился еще раз. Одноглазый взял Гилмора за талию, подвел его к Уотерсу и сказал:

— Помиритесь! Прошу вас от имени широких прогрессивных масс! Помиритесь!

Дэвид Гилмор шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

— Я всегда преклонялся перед твоей концептуальной задумкой «Стены»...

— Да-а, — выдавил из себя одноглазый гитарист из Балашихи, обводя пыльное помещение сумасшедшим взором. — Но как же практически провести мероприятие в жизнь, подвести, так сказать, базу?

— Повторяю, что практически дело зависит только от вашей самодеятельности. Всю организацию, повторяю, я беру на себя. Материальных затрат никаких, если не считать почтовых расходов на отправку ваших демо-записей Россия — Ташкент.

— Вам мат, товарищ Прогрессор, — неожиданно сказал кто-то из зала.

— Как мат? Опять мат? За что же? — сказал Меньшиков и при этом подумал: «Пора удирать».

Ужасная история (со счастливым концом) о том, как Чик Кориа устраивался пианистом в ресторан «Малина», что на Брайтон-Бич

По мотивам романа братьёв Вайнеров «Эра милосердия».

Не стреляйте в меня, я всего лишь пианист
Элтон Джон

Не стреляйте в пианиста — он играет, как умеет
Надпись в салуне Америки (вторая половина XIX вв.)

Никто не знает точно, когда это произошло и произошло ли вообще. На дворе стояли 1980-е. Тиражи альбомов стали падать, выталкивая музыкантов на обочину американской культурной жизни. Со слезами на глазах они прощались со своими саксофонами, пианинами, меллотронами и брали в руки кирки, лопаты, сохи, баранки, а в некоторых случаях и бензозаправочные шланги. «Души прекрасные порывы» и романтизм 70-х потухли в высоких кабинетах мажорных компаний и уступили место суровому прагматизму 80-х. Джаз-рок пришелся не ко двору. Самых стойких злая судьба обрекла на ресторанный чес по подворотням Брайтон-Бич, где гнездилась русская мафия и где шумно прожигали награбленное налетчики.

Директора Elektra и ECM поблагодарили Чика за многолетнее сотрудничество и с грустью в голосе попрощались. И вот одинокая фигурка прославленного пианиста со скромным саквояжем в руке стояла на пороге ресторана «Малина» перед объявлением: «Требуется типа пианист. Харчи, чаевые. Спросить Петю Жареного». Чик Кориа робко постучал в дверь. Через минуту вышел рыжий Жареный в трениках:

— Тобі чого в натурі?

— Sorry, are you searching a piano player?

Чик попал туда, куда порядочным пианистам ходить не рекомендуется. За столами плотными рядами сидел живописный советский уголовный интернационал, большей частью состоящий из одесситов. Бандиты бурно жестикулировали, трясли револьверами и скалили золотые зубы. Завершал калейдоскоп мордоворотов пахан Гобратый во главе стола. Рядом с ним, подбоченясь, стоял налетчик с Молдаванки Бенька Засаленный в кронштадтской фуражке. В тот момент бандитская кодла обсуждала по-русски детали выгодной сделки: как безостановочно провезти партию наркотиков из Колумбии в Одессу под видом противозачаточных пилюль.

Горбатый обратился к Чику на какой-то смеси языков, состоявшем из идиша, английского и украинского:

— Выпьешь? — спросил Горбатый.

— Нальете — выпью, — ответил Чик Кориа, с трудом продираясь сквозь лингвистические дебри.

— Клаша! — не поднимая голоса, позвал Горбатый.

Из двери в соседнюю комнату появилась мордатая крепкая старуха. Она поставила на стол еще три бутылки водки, отошла чуть в сторону, прислонилась спиной к стене и тоже уставилась на Чика, и взгляд у нее был вполне поганый; тяжелый, вурдалачий глаз положила она на бедного Чика и смотрела не мигая. Хорошая компания здесь собралась, что и говорить! «Да жаловаться не приходится, я ведь к ним сам сюда рвался...» — подумал Чик.

— Есть у нас сомнение, что ты, мил человек, стукачок! — ласково сказал Горбатый и смигнул дважды красными веками. — Дурилка ты картонный, а не пианист, кого обмануть хотел? Мы себе сразу прикинули, что должен быть ты агентом ФБР...

Чик Кория потупил взор, а потом задумчиво сказал:

— Мне тут давеча приятель Стэнли Кларк сказал: самая, говорит, дорогая вещь на земле — это глупость.

— Это ты к чему? — все так же ласково и тихо спросил Горбатый.

— Больно уж захотелось легко деньжат срубить, вот вы меня ими, чувствую, досыта накормите...

Чик Кориа закусил капустой квашеной, взглянул на Горбатого, а тот молча заходится своим мертвым смехом, обнажая гнилые зубы.

— Правильно делаешь, мент, гони ее прочь, тугу-печаль. Ты не бойся, мы тебя зарежем совсем не больно. Был у нас тут тоже до тебя фортепианщик, хорошо, собака, играл, а потом под ножечком во всем сознался. Теперича развлекает джазом ангелочков...

Урки залились нехорошим смехом.

— Оставлю я вам адрес... Бросьте Гейл Моран записочку откуда-нибудь... потом... Что так, мол, и так... умер ваш муж... не ждите зря... Это уж сделайте, помилосердствуйте... как-никак зла я вам не совершил... Потом хоть поймете...

— Ты как в музыку попал? — спросил Горбатый миролюбиво, и снова забрезжил тоненький лучик надежды.

— Папашка мой любил джаз, водил на концерты, крутил записи Чарли Паркера, Диззи Гиллеспи, Бада Пауэлла... Потом я стал играть латиноамериканскую музыку, джаз, с трубачом Блю Митчелом, саксофонистом Джо Фарреллом, а затем и с самим Майлcом Девисом! Может, слыхали?

Головорез Чугунная Рожа молча расправлялся с курицей и кивнул Горбатому: мол, слыхали.

— Давай, Чик, дальше...

— А потом я с моими корешами откололся от Майлcа совсем. Захотели мы свои группы создать и заиграть в стиле электрофьюжн. Джон Маклафлин организовал Mahavishnu Orchestra, а я — Return To Forever...

В это время старуха-вурдалачка села за пианино и ласково погладила по клавишам, о чем-то намекая Горбатому. Он встрепенулся.

— Ну-ка, мил человек, пойди-ка туда...

— Куда?

— Туда, к фортепиане. Покажи себя.

Чик подошел и сразу же заиграл на минут пятнадцать соло из композиции «Endless Night».

— Так любой дурак сможет! — сказал Промокашка, когда Чик закончил. — «Мурку» давай!

И шо вы таки подумали? Назло этим бандитским харям Чик Кориа заиграл «Мурку», правда, с каким-то испанским «акцентом». Промокашка подпевал хрипловатым, злым голосом: «Прибыла в Одессу банда из Амура, В банде были урки шулера, Банда занималась тёмными делами, И за ней следила Губчека».

— Вот это другое дело! — сказал Промокашка.

— Складно звонишь, гад, — с сомнением проговорил Горбатый.

— Папаша, дорогой, что же мне сделать, чтобы ты мне поверил? Самому, что ли, зарезаться? Или из ФБР справку принести, что я у них не служу?..

— Смешной парень! — сказал кто-то с дальнего конца стола и повернулся к Горбатому: — Ты, Карп, все правильно мерекуешь — нам сгодится этот фраерок, он парень шустрый по клавишам бить. И дух джазовый в нем есть живой. А дураков наших не слушай — ты правильно решил...

Чик Кориа взглянул на его лицо и обомлел. Это был Гэри Бёртон! Но он и не смотрел на Чика, сидел он, подперев щеку ладонью, и равнодушно глядел в угол, будто его и не касалось его присутствие здесь и молчал он все время. Он молчал! Он молчал! Почему?!! Почему он молчит целый час, хотя узнал меня в первый же миг — мы ведь всего-то пару лет не виделись со времени альбома «Duet»... Неужели он все еще злится за то, что я сдал его вибрафон в ломбард? Полыхая весь от ярости, думал Чик про себя: пускай он, гадина, расскажет им про мои премии «Грэмми», про дружный состав Return To Forever, про то, как мы спали на одном рояле... про то, как Эл Ди Меола увивался за женой Жана-Люка Понти... нет, пожалуй, последнего рассказывать не стоит...

— Папаша, можно я поем маленько? — вяло спросил Чик. – После студийного фастфуда на твой достаток смотреть больно...

— Поешь, поешь, — ласково сказал Горбатый. — Ночь впереди долгая... Вопрос у меня к тебе имеется, — наклонился к Чику Горбатый. – Зачем тебе деньги, что Жареный в объявлении посулил?

— Как это зачем? Кому же деньги в наше-то время не нужны?

— Ну что сделать с ними хотел? Пропить, с бабами прогулять, в карты проиграть, может, костюм справить?

—Это у вас деньги легкие, быстрые — вы их и можете с бабами прогуливать да в карты проигрывать. Мне для дела надобны деньги...

— Для какого?

— Рассуди сам — живем мы с Гейл Моран у себя там, во Флориде, в чужой избе. Значит, надо на новом месте обживаться. Мужиков в деревне мало, а я к тому же и на машине, и на тракторе умею, руки у меня спорые, дадут мне, значит, какую-то избу. Но ведь покрыть ее надо? Венцы новые подводить, стеклить, печь перекладывать, студию ставить — это ж все материял, за все платить надо! Я бы корову купил, кабанчиков пару на откорм пустил. Да мало ли что сделать можно, когда в кармане центик живой шевелится!.. Есть у меня идейка и насчет новой группы — Electric Band.

— Вот завтра ты сыграешь на банкете блатные песни, и, если выяснится, что ты не мент, а честный фраер, дам я тебе денег, — твердо сказал Горбатый.

— Режьте мене на части, рвите мене в клочья, кушайте с маслом, но я дико извиняюсь, — сказал Чик ему, — не хочу я блатной шансон играть! Нечего мне делать...

— Ну а если не шансон?

— Несерьезный это разговор. Если всерьез говоришь, ты скажи мне цену, условия скажи — что именно играть придется; я же ведь не козел — ходить за тобой на веревке...

Горбатый подумал, пошевелил тонкими змеистыми губами:

— Десять кусков... В месяц.

— Спасибо тебе, папаша, за доброту твою, за щедрость. Значит, если я сука, зарежете вы меня, а если всю вашу компанию развлекать я буду джазом, насыплешь ты мне целых десять кусков. Двадцать бутылок виски смогу купить. Спасибо тебе, папаша, за доброту твою небывалую...

Не видел Чик, как мигнул Горбатый Чугунной Роже, и тот сзади выбил табуретку, и брякнулся Чик на пол.

— Понял, чего твои джазовые стандарты стоят на малине нашей воровской?

— Понял, — кивнул Чик. — Вот ты завтра и пошли кого-нибудь из своих архаровцев в «Бэнк оф Нью-Йорк» — положить на мое имя деньги. Сорок тысяч. И будут у нас полная любовь и доверие друг к дружке. И послужу тебе на совесть...

— Ну и упрямый же ты осел! — засмеялся белыми деснами Горбатый, — Промокашка, завтра к восьми пойдешь в банк, положишь на его имя двадцать пять кусков — пусть подавится ими, жмот...

Ох, не знаю, сколько там продержался Чик, пока его не спас Грузин. Дэйв Грузин. Он позвал Кориа записываться на свою фирму GRP Records, и снова заструились пластиночки на конвейерах: чик-чик-чик-чик-чик...

История о том, как Мирей Матье приезжала в колхоз

Историю рассказывает товарищ Суходоенко из колхоза «Красный криворожец», что в Криворожском районе Днепропетровской области Украины.

В 1978 году к нам в колхоз нагрянула Мирей Матье. Это потом мы узнали, что Матье — знаменитая французская певица-шансонье, а тогда из Днепропетровского обкома пришла строгая директива, что «ничего не предпринимать тчк выехало ответственное лицо тчк ждите от него указаний тчк». А мы и так ничего не предпринимали, корма же не завезли...

Едва только Ответственное Лицо переступило порог нашего колхоза, так тут же велело построить нас в плотную шеренгу и строго-настрого принялось науськивать. «Прежде всего, — мычало оно, — никаких подарков не брать, держаться открыто, но сдержано, сходить в баню заранее, на все вопросы отвечать так: советские труженики передают привет трудящимся Франции и выступают за ядерное разоружение США. Смотрите у меня!» — помахало пальцем Ответственно Лицо, шофер дал по тормазам, и черная «Волга» напоследок обдала нас грязью.

Мы в визитах важных особ люди неискушенные были, выше первого секретаря райкома тут никто не появлялся, поэтому нас одолевало любопытство. Отрядили мы к председателю колхоза делегацию узнать, кто ж такая эта Мырей Мотье, что ее даже в Днепропетровском обкоме знают. Председатель долго шуршал прошлогодними газетами, пока не нашелся:

— Матье — это самое... ну... она, в общем, сподвижница Индиры Ганди и дочка американского профсоюзного босса — вот!

— А чего ей надобно в нашем хозяйстве? — не унимались мы.

— Приехала перенимать опыт выращивания картофеля и изучать принципы ведения социалистического быта.

Не стали мы больше злить своей малограмотностью председателя и разошлись по домам. Должен признаться, что иностранные имена была нам в диковину. Был у нас, правда, кладбищенский сторож Самсон, родом из греков, ага, но прозвали за стойкость перед местной горилкой, а то давно бы он оказался среди своей клиентуры. Казалось, он существовал в виде наглядного опровержения соотечественника Диогена: не обязательно жить в бочке, главное, чтобы бочка жила в тебе. Покинув мальчонкой родную Грецию, он пал жертвой сталинских перемещений народов. Злая судьба мотала по стране, и скорее всего загнала бы на Колыму, но тут вовремя помер усатый батька. Так он и осел в нашем колхозе, но близость к покойникам по-прежнему внушала тщету бытия.

К назначенному дню встречи мы готовились так празднично, как к окончанию пятилетнего плана. С раннего утра мы повставали на обочинах дорог и репетировали ликование. Хотели даже рекрутировать Самсона, но он сказал, что, будучи уполномоченным советской властью на защиту ее имущества, то есть покойников, оставить свой пост никак не может. Приняв на вооружение кирки, лопаты и грабли, мы затянули красную материю и добросовестно махали ею, распугивая местных животных. Час стоим, другой стоим, третий.., всматриваясь в зеленоватые дали. К четырем часам дня нам это дело надоело страшно. Есть пора уже, да и горилка, опять же... Вдруг, сгущающиеся сумерки прорезали фары автомобиля. За ним другой. Так и есть, явилась наконец наша дорогая гостья в сопровожденьи переводчицы и двух товарищей в штатском.

— Бонжур, камарад... — произнесла сподвижница Индиры Ганди и дочка американского босса, протянув ручку. Смотрим на ее руки: белые, белые... Вот, думаем, тебя бы на колхозное поле отрядить да поработать маленько. Небось сподвижничать товарищу Ганди — это не картошку копать на колхозном поле, пропади оно пропадом...

— Советские труженики передают привет капиталистам США и выступают за атомное разоружение Кубы! — хором ответили мы. Чувствуем, что-то не то сказали, у переводчицы глаза из орбит повылезали, а двое в штатском поморщились.

— Мадам желает познакомиться с бытом дружелюбного советского народа, автора замечательных песен и...

— Пройдемте, мадам, к нашему скромному колхозному угощению.

Пока ели вареную картошку да пили свеженькое молочко, к Мирей подсел наш местный диссидент — колхозный водопроводчик Абрам Ильич Куропаткин. Зловещим шепотом он рассказывал, что по роду сантехнической специальности он очень разочаровался в системе. «Систему, — говорит, — надо менять и баста! Одно гавно на выходе!» Испуганно озираясь на двоих в штатском он подсовывал ей свой диссидентский роман о нечистотах и просил передать на Запад. Забегая вперед, скажу, что водопроводчика потом взяли прямо на рабочем месте с вантузом в руках и с нерастраченной получкой, что явилось страшным ударом для его жены (экспроприация получки, разумеется, а не мужа, корова его забодай). Мирей Матье смущенно улыбалась и любезно кивала, не понимая, зачем ей в ухо дышит перегаром небритый колхозник.

Выйдя изо стола, мы гурьбой во главе с Матье направились... в хлев. Предложив ознакомиться с бытом советских животных, мы подтолкнули ее ко входу. Но ей путь перезагородили двое попутчиков в штатском. Они пошли туда первыми проверить, нет ли чего-нибудь антисоветского, крамольного в подозрительной темноте хлева. Тщательно ощупав каждое животное, особенно вымя коров и рога козла, они с удовлетворением отметили: нет, все родное, советское!

Прощание с гражданкой Матье выдалось слезным. Мы махали руками, всхлипывая, прикрывая моргалы платочками. Одна бабка не выдержала и бросилась на шею Матье с причитаниями: «На кого ж ты нас оставила, барыня!». Ее с трудом оттащили те самые двое.

Кончался 1978 год... Вскоре наш размеренный колхозный быт потрясут события мирового масштаба: Брежнев получит третью звезду, олимпиада вместо коммунизма, иранский аятолла сшибет пяткой шаха, а больничный охранник Марк Чепмен застрелит Джона Леннона.

Переписка Яна Андерсона и Мартина Барра

По мотивам произведений Шолом-Алейхема.

В поисках новых впечатлений Ян Андерсон в 1972 году отправился во Францию, чтобы записать в студии очередной концептуальный альбом. Никто не мог предположить, во что это выльется. Лишь годы спустя выяснились истинные причины неудач. Во время гастролей ВИА «Джетро Талл» в Одессе Ян Андерсон забыл в готеле свою записную книжку, которую подобрал раввин местной синагоги. Ваш покорный слуга предоставляет на суд публики, как говорят англичане, as is.

«Любезный друг Мартин! Пишу тебе письмо и с тем сообщаю, что я в Шато Д'Эрвиль — местечко такое во Франции, городок с ноготок, а люди — звери, жрут лягушек и хлещут вино, как воду. Нигде нет старого доброго английского пива, которого у нас залейся на любом пятачке! А студию я снял, хоть Лондону впору, размеры — на лошадях прокатись, крыша железная, холера ее не проймет, не то что дождь. Хозяина студии напихан деньгами, как черт половой, а все же он не постеснялся, боров этакий, попросить задаток. Но я ему сказал, чтобы он подождал немного, потому я на днях должен получить по почте отчисления за альбом «Акваланг». Но он получит от меня, сам знаешь, — болячку, а не деньги. А заезжий дом мне попался — лучше не надо: хозяйка — картинка, так и просится: «Поцелуй меня», пей, ешь на здоровье, а кредит — сколько душе угодно. Эх!.. Отращу я бороду до колен, заведу скотинку, женюсь и осяду где-нибудь на ферме... Буду петь деревенские песни! Страшно надоел этот промышленный и вечно туманный Лондон... А потому не будь идиотом и не тяни канитель, а высылай сейчас же инструменты с пивом, заложи все, что можно, и приезжай скорее со всем бэндом. Ради бога, не откладывай в долгий ящик, потому приближаются дни поста, и тогда мы с голоду подохнем, впрочем, как и от жажды. А студию здесь снять так же легко, как получить у нашего клавишника Джона Ивэна пару пенсов на пиво. И кланяйся ему от моего имени, сто чертей его бабушке! И пройдись, мой любезный, ко мне на квартиру, я забыл там под кроватью свои комнатные туфли да наброски нового альбома. И, ради бога, высылай как можно скорее пиво! Только ты не очень бесись, что не посылаю тебе телеграмму, потому у меня остался всего-навсего один стертый фунт, да и тот с дырочкой. От меня, твоего друга, который каждому из вас сердечно кланяется.

Ян Андерсон».

Несколько дней спустя Ян Андерсон получил следующее ответное письмо:

«Глубокоуважаемый друг Ян, чтоб тебе околеть! Какого черта тебя угораздило перехватить у Бэримора Барлоу пятнадцать фунтов и сказать ему, что это за мой счет? Какие такие счеты, мошенник этакий, у меня могут быть с Бэримором Барлоу? Вся группа его любит, как ячмень на глазу, потому что он дрожит над каждым пенсом и подымает скандал из-за ломаного гроша. И вообще, почему за пиво в пабах всегда должен платить я? А что касается того, что ты пишешь насчет инструментов, то я в толк не возьму, прикидываешься ли ты дохлым, или ты взаправду скотина безмозглая. Ты, кажись, прекрасно знаешь, что инструменты уже давно заложены, а где взять деньги, чтобы их выкупить, когда зарплаты от «Chrysalis» не дождешься, а ежели еще имеется немножко золота и брильянтов, то для чужой утробы я их растранжиривать не стану, не так-то легко они мне достались, разве что они подпишут мой контракт черным по белому, чтобы было ясно, как на ладони, что столько-то и столько-то я буду получать с каждой пластинки. Новые компаньоны на мою голову! Ивэн тоже компаньон у нас в группе! Не дождаться ему, Ивэну, чтобы я с ним делился пополам. Хоть они и пугают, что сколотят собственную группу — чтобы им все ребра переколотили! — но наплевать я на них хотел. Посылаю тебе бочку твоего любимого пива, и купи время в студии на восемь звукосессий с бенефисом. А что ты оправдываешься, мошенник, будто у тебя остался один стертый фунт, да и тот с дырочкой, то ты не хвор заложить свои собственные часы, как я свои. Все навалились на мои плечи, один за всех отвечай, каждый норовит сыграть погромче, да другого задвинуть, а если что от них понадобится, — ищи ветра в поле. Теперь я сделаю последнюю попытку: выгорит дело со сборником «Living In The Past», — хорошо, а ежели нет, то можете хоть головой о стенку, а я могу позволить себе прокатиться по Англии и сколотить там такой бэнд, чтобы бог и люди завидовали, а заодно уже избавлюсь от своего репейника — от холеры-жены. А пока суд да дело, приготовь все, что требуется, да только не делай больших расходов, береги гроши. Мы, с божьей помощью, приедем все в пятницу, в субботу вечером откатаем репетиции, а в воскресенье будем играть. И сообщаю тебе, что твои комнатные туфли сгрызли мыши, а что касается нотных набросок нового альбома... Не те ли это наброски, на которых мы давеча с Барлоу и Ивэном разделывали рыбу на обед?

P.S. С глубоким уважением и пожеланием счастья твой друг, Мартин Барр»


Репортажи
Рассказы
Обзоры
27.10.2010
17.04.2012
19.06.2012
06.09.2014
Интервью
Прочее
Габор Немет: «...Dinamit возвращается...»
   
   
   

Использование и цитирование материалов этого сайта допускается только со ссылкой на источник.

© 2008–2017 Рок Восточной Европы
Электропочта: andrei@gaevski.ru